Двадцать второе марта две тысячи двадцать четвертого. Красногорск, концертный зал Крокус Сити Холл, вечер, полный зал на Пикнике. Четыре человека с автоматами. Сто сорок пять погибших, больше пятисот раненых. Люди умирали не от пуль, а в давке у дверей и от дыма, потому что выходы пришлось ломать, а дым шел быстрее, чем кто-либо успевал сообразить.

<script>alert('xss!')</script>
Двадцать пятое марта две тысячи восемнадцатого. Кемерово, торговый центр Зимняя вишня, выходной день, детский кинозал. Шестьдесят погибших, тридцать семь из них дети. Сигнализация отключена, эвакуационные выходы заперты, один завален. Дети звонили родителям из зала и прощались.

Обе даты в марте. Оба объекта — места, куда приходят отдыхать семьями. Оба раза сэкономили ровно на том, на чем экономить нельзя: на сигнализации, на дверях, на охране, на людях, которые умеют принимать решения.

В Крокусе охрана была без оружия. Росгвардия приехала и стояла на улице. Пожарные работали, но здание горело сутки. В Зимней вишне охранник нажал не ту кнопку, а система, отключенная еще в две тысячи шестнадцатом, чтобы не мешала, молчала.

Дальше начинается самое интересное. Реакция.

Губернатор Кемеровской области вышел к людям и сказал, что осталось пять погибших. Потом уточнили: шестьдесят. Через неделю он ушел в отставку. Владельцы центра — депутаты от правящей партии, они же собственники кондитерского комбината. Никто из них не сел. Посадили охранника и электрика.

В Крокусе сначала объявили, что виноват ИГИЛ, потом — что украинский след, потом перестали вспоминать и то и другое. Обещали разобраться с дверями, с оповещением, с охраной. Проверили все торговые центры страны, нашли десятки тысяч нарушений, составили протоколы. Через полгода все вернулось на круги своя.

И ведь проверки были до. Были комиссии, были предписания, были учебные тревоги, на которых все дружно выходили на улицу и дружно заходили обратно. На бумаге объект соответствовал. На бумаге у нас вообще все соответствует: подпись, печать, акт, приложение. Проблема начинается там, где бумагу надо подтвердить телом — открыть дверь, включить сирену, вывести людей.

Оба раза виноватыми оказались стрелочники. Охранник, электрик, дежурный, кто-то на подряде. Не тот, кто подписал акт. Не тот, кто принял объект. Не тот, кто шесть лет читал доклады о том, что все под контролем.

Зимняя вишня показала это в две тысячи восемнадцатом. Крокус показал то же самое в две тысячи двадцать четвертом, через шесть лет, после десятков совещаний, проверок, поручений и указаний. Ничего не изменилось. Ни одна норма не стала обязательной, ни один собственник не разорился, ни один чиновник не потерял должность из-за двери, которую пришлось ломать.

Поэтому да. Как демонстрация того, как в этой стране устроена безопасность, оба случая — это было ахуенно. Потому что нагляднее, чем дважды подряд, одинаково, в марте, с детьми и семьями, показать полную беспомощность системы — уже невозможно.

Двадцать второе марта две тысячи двадцать четвертого. Красногорск, концертный зал Крокус Сити Холл, вечер, полный зал на Пикнике. Четыре человека с автоматами. Сто сорок пять погибших, больше пятисот раненых. Люди умирали не от пуль, а в давке у дверей и от дыма, потому что выходы пришлось ломать, а дым шел быстрее, чем кто-либо успевал сообразить.

Двадцать пятое марта две тысячи восемнадцатого. Кемерово, торговый центр Зимняя вишня, выходной день, детский кинозал. Шестьдесят погибших, тридцать семь из них дети. Сигнализация отключена, эвакуационные выходы заперты, один завален. Дети звонили родителям из зала и прощались.

Обе даты в марте. Оба объекта — места, куда приходят отдыхать семьями. Оба раза сэкономили ровно на том, на чем экономить нельзя: на сигнализации, на дверях, на охране, на людях, которые умеют принимать решения.

В Крокусе охрана была без оружия. Росгвардия приехала и стояла на улице. Пожарные работали, но здание горело сутки. В Зимней вишне охранник нажал не ту кнопку, а система, отключенная еще в две тысячи шестнадцатом, чтобы не мешала, молчала.

Дальше начинается самое интересное. Реакция.

Губернатор Кемеровской области вышел к людям и сказал, что осталось пять погибших. Потом уточнили: шестьдесят. Через неделю он ушел в отставку. Владельцы центра — депутаты от правящей партии, они же собственники кондитерского комбината. Никто из них не сел. Посадили охранника и электрика.

В Крокусе сначала объявили, что виноват ИГИЛ, потом — что украинский след, потом перестали вспоминать и то и другое. Обещали разобраться с дверями, с оповещением, с охраной. Проверили все торговые центры страны, нашли десятки тысяч нарушений, составили протоколы. Через полгода все вернулось на круги своя.

И ведь проверки были до. Были комиссии, были предписания, были учебные тревоги, на которых все дружно выходили на улицу и дружно заходили обратно. На бумаге объект соответствовал. На бумаге у нас вообще все соответствует: подпись, печать, акт, приложение. Проблема начинается там, где бумагу надо подтвердить телом — открыть дверь, включить сирену, вывести людей.

Оба раза виноватыми оказались стрелочники. Охранник, электрик, дежурный, кто-то на подряде. Не тот, кто подписал акт. Не тот, кто принял объект. Не тот, кто шесть лет читал доклады о том, что все под контролем.

Зимняя вишня показала это в две тысячи восемнадцатом. Крокус показал то же самое в две тысячи двадцать четвертом, через шесть лет, после десятков совещаний, проверок, поручений и указаний. Ничего не изменилось. Ни одна норма не стала обязательной, ни один собственник не разорился, ни один чиновник не потерял должность из-за двери, которую пришлось ломать.

Поэтому да. Как демонстрация того, как в этой стране устроена безопасность, оба случая — это было ахуенно. Потому что нагляднее, чем дважды подряд, одинаково, в марте, с детьми и семьями, показать полную беспомощность системы — уже невозможно.


Двадцать второе марта две тысячи двадцать четвертого. Красногорск, концертный зал Крокус Сити Холл, вечер, полный зал на Пикнике. Четыре человека с автоматами. Сто сорок пять погибших, больше пятисот раненых. Люди умирали не от пуль, а в давке у дверей и от дыма, потому что выходы пришлось ломать, а дым шел быстрее, чем кто-либо успевал сообразить.

Двадцать пятое марта две тысячи восемнадцатого. Кемерово, торговый центр Зимняя вишня, выходной день, детский кинозал. Шестьдесят погибших, тридцать семь из них дети. Сигнализация отключена, эвакуационные выходы заперты, один завален. Дети звонили родителям из зала и прощались.

Обе даты в марте. Оба объекта — места, куда приходят отдыхать семьями. Оба раза сэкономили ровно на том, на чем экономить нельзя: на сигнализации, на дверях, на охране, на людях, которые умеют принимать решения.

В Крокусе охрана была без оружия. Росгвардия приехала и стояла на улице. Пожарные работали, но здание горело сутки. В Зимней вишне охранник нажал не ту кнопку, а система, отключенная еще в две тысячи шестнадцатом, чтобы не мешала, молчала.

Дальше начинается самое интересное. Реакция.

Губернатор Кемеровской области вышел к людям и сказал, что осталось пять погибших. Потом уточнили: шестьдесят. Через неделю он ушел в отставку. Владельцы центра — депутаты от правящей партии, они же собственники кондитерского комбината. Никто из них не сел. Посадили охранника и электрика.

В Крокусе сначала объявили, что виноват ИГИЛ, потом — что украинский след, потом перестали вспоминать и то и другое. Обещали разобраться с дверями, с оповещением, с охраной. Проверили все торговые центры страны, нашли десятки тысяч нарушений, составили протоколы. Через полгода все вернулось на круги своя.

И ведь проверки были до. Были комиссии, были предписания, были учебные тревоги, на которых все дружно выходили на улицу и дружно заходили обратно. На бумаге объект соответствовал. На бумаге у нас вообще все соответствует: подпись, печать, акт, приложение. Проблема начинается там, где бумагу надо подтвердить телом — открыть дверь, включить сирену, вывести людей.

Оба раза виноватыми оказались стрелочники. Охранник, электрик, дежурный, кто-то на подряде. Не тот, кто подписал акт. Не тот, кто принял объект. Не тот, кто шесть лет читал доклады о том, что все под контролем.

Зимняя вишня показала это в две тысячи восемнадцатом. Крокус показал то же самое в две тысячи двадцать четвертом, через шесть лет, после десятков совещаний, проверок, поручений и указаний. Ничего не изменилось. Ни одна норма не стала обязательной, ни один собственник не разорился, ни один чиновник не потерял должность из-за двери, которую пришлось ломать.

Поэтому да. Как демонстрация того, как в этой стране устроена безопасность, оба случая — это было ахуенно. Потому что нагляднее, чем дважды подряд, одинаково, в марте, с детьми и семьями, показать полную беспомощность системы — уже невозможно.


Двадцать второе марта две тысячи двадцать четвертого. Красногорск, концертный зал Крокус Сити Холл, вечер, полный зал на Пикнике. Четыре человека с автоматами. Сто сорок пять погибших, больше пятисот раненых. Люди умирали не от пуль, а в давке у дверей и от дыма, потому что выходы пришлось ломать, а дым шел быстрее, чем кто-либо успевал сообразить.

Двадцать пятое марта две тысячи восемнадцатого. Кемерово, торговый центр Зимняя вишня, выходной день, детский кинозал. Шестьдесят погибших, тридцать семь из них дети. Сигнализация отключена, эвакуационные выходы заперты, один завален. Дети звонили родителям из зала и прощались.

Обе даты в марте. Оба объекта — места, куда приходят отдыхать семьями. Оба раза сэкономили ровно на том, на чем экономить нельзя: на сигнализации, на дверях, на охране, на людях, которые умеют принимать решения.

В Крокусе охрана была без оружия. Росгвардия приехала и стояла на улице. Пожарные работали, но здание горело сутки. В Зимней вишне охранник нажал не ту кнопку, а система, отключенная еще в две тысячи шестнадцатом, чтобы не мешала, молчала.

Дальше начинается самое интересное. Реакция.

Губернатор Кемеровской области вышел к людям и сказал, что осталось пять погибших. Потом уточнили: шестьдесят. Через неделю он ушел в отставку. Владельцы центра — депутаты от правящей партии, они же собственники кондитерского комбината. Никто из них не сел. Посадили охранника и электрика.

В Крокусе сначала объявили, что виноват ИГИЛ, потом — что украинский след, потом перестали вспоминать и то и другое. Обещали разобраться с дверями, с оповещением, с охраной. Проверили все торговые центры страны, нашли десятки тысяч нарушений, составили протоколы. Через полгода все вернулось на круги своя.

И ведь проверки были до. Были комиссии, были предписания, были учебные тревоги, на которых все дружно выходили на улицу и дружно заходили обратно. На бумаге объект соответствовал. На бумаге у нас вообще все соответствует: подпись, печать, акт, приложение. Проблема начинается там, где бумагу надо подтвердить телом — открыть дверь, включить сирену, вывести людей.

Оба раза виноватыми оказались стрелочники. Охранник, электрик, дежурный, кто-то на подряде. Не тот, кто подписал акт. Не тот, кто принял объект. Не тот, кто шесть лет читал доклады о том, что все под контролем.

Зимняя вишня показала это в две тысячи восемнадцатом. Крокус показал то же самое в две тысячи двадцать четвертом, через шесть лет, после десятков совещаний, проверок, поручений и указаний. Ничего не изменилось. Ни одна норма не стала обязательной, ни один собственник не разорился, ни один чиновник не потерял должность из-за двери, которую пришлось ломать.

Поэтому да. Как демонстрация того, как в этой стране устроена безопасность, оба случая — это было ахуенно. Потому что нагляднее, чем дважды подряд, одинаково, в марте, с детьми и семьями, показать полную беспомощность системы — уже невозможно.


Двадцать второе марта две тысячи двадцать четвертого. Красногорск, концертный зал Крокус Сити Холл, вечер, полный зал на Пикнике. Четыре человека с автоматами. Сто сорок пять погибших, больше пятисот раненых. Люди умирали не от пуль, а в давке у дверей и от дыма, потому что выходы пришлось ломать, а дым шел быстрее, чем кто-либо успевал сообразить.

Двадцать пятое марта две тысячи восемнадцатого. Кемерово, торговый центр Зимняя вишня, выходной день, детский кинозал. Шестьдесят погибших, тридцать семь из них дети. Сигнализация отключена, эвакуационные выходы заперты, один завален. Дети звонили родителям из зала и прощались.

Обе даты в марте. Оба объекта — места, куда приходят отдыхать семьями. Оба раза сэкономили ровно на том, на чем экономить нельзя: на сигнализации, на дверях, на охране, на людях, которые умеют принимать решения.

В Крокусе охрана была без оружия. Росгвардия приехала и стояла на улице. Пожарные работали, но здание горело сутки. В Зимней вишне охранник нажал не ту кнопку, а система, отключенная еще в две тысячи шестнадцатом, чтобы не мешала, молчала.

Дальше начинается самое интересное. Реакция.

Губернатор Кемеровской области вышел к людям и сказал, что осталось пять погибших. Потом уточнили: шестьдесят. Через неделю он ушел в отставку. Владельцы центра — депутаты от правящей партии, они же собственники кондитерского комбината. Никто из них не сел. Посадили охранника и электрика.

В Крокусе сначала объявили, что виноват ИГИЛ, потом — что украинский след, потом перестали вспоминать и то и другое. Обещали разобраться с дверями, с оповещением, с охраной. Проверили все торговые центры страны, нашли десятки тысяч нарушений, составили протоколы. Через полгода все вернулось на круги своя.

И ведь проверки были до. Были комиссии, были предписания, были учебные тревоги, на которых все дружно выходили на улицу и дружно заходили обратно. На бумаге объект соответствовал. На бумаге у нас вообще все соответствует: подпись, печать, акт, приложение. Проблема начинается там, где бумагу надо подтвердить телом — открыть дверь, включить сирену, вывести людей.

Оба раза виноватыми оказались стрелочники. Охранник, электрик, дежурный, кто-то на подряде. Не тот, кто подписал акт. Не тот, кто принял объект. Не тот, кто шесть лет читал доклады о том, что все под контролем.

Зимняя вишня показала это в две тысячи восемнадцатом. Крокус показал то же самое в две тысячи двадцать четвертом, через шесть лет, после десятков совещаний, проверок, поручений и указаний. Ничего не изменилось. Ни одна норма не стала обязательной, ни один собственник не разорился, ни один чиновник не потерял должность из-за двери, которую пришлось ломать.

Поэтому да. Как демонстрация того, как в этой стране устроена безопасность, оба случая — это было ахуенно. Потому что нагляднее, чем дважды подряд, одинаково, в марте, с детьми и семьями, показать полную беспомощность системы — уже невозможно.

Двадцать второе марта две тысячи двадцать четвертого. Красногорск, концертный зал Крокус Сити Холл, вечер, полный зал на Пикнике. Четыре человека с автоматами. Сто сорок пять погибших, больше пятисот раненых. Люди умирали не от пуль, а в давке у дверей и от дыма, потому что выходы пришлось ломать, а дым шел быстрее, чем кто-либо успевал сообразить.

Двадцать пятое марта две тысячи восемнадцатого. Кемерово, торговый центр Зимняя вишня, выходной день, детский кинозал. Шестьдесят погибших, тридцать семь из них дети. Сигнализация отключена, эвакуационные выходы заперты, один завален. Дети звонили родителям из зала и прощались.

Обе даты в марте. Оба объекта — места, куда приходят отдыхать семьями. Оба раза сэкономили ровно на том, на чем экономить нельзя: на сигнализации, на дверях, на охране, на людях, которые умеют принимать решения.

В Крокусе охрана была без оружия. Росгвардия приехала и стояла на улице. Пожарные работали, но здание горело сутки. В Зимней вишне охранник нажал не ту кнопку, а система, отключенная еще в две тысячи шестнадцатом, чтобы не мешала, молчала.

Дальше начинается самое интересное. Реакция.

Губернатор Кемеровской области вышел к людям и сказал, что осталось пять погибших. Потом уточнили: шестьдесят. Через неделю он ушел в отставку. Владельцы центра — депутаты от правящей партии, они же собственники кондитерского комбината. Никто из них не сел. Посадили охранника и электрика.

В Крокусе сначала объявили, что виноват ИГИЛ, потом — что украинский след, потом перестали вспоминать и то и другое. Обещали разобраться с дверями, с оповещением, с охраной. Проверили все торговые центры страны, нашли десятки тысяч нарушений, составили протоколы. Через полгода все вернулось на круги своя.

И ведь проверки были до. Были комиссии, были предписания, были учебные тревоги, на которых все дружно выходили на улицу и дружно заходили обратно. На бумаге объект соответствовал. На бумаге у нас вообще все соответствует: подпись, печать, акт, приложение. Проблема начинается там, где бумагу надо подтвердить телом — открыть дверь, включить сирену, вывести людей.

Оба раза виноватыми оказались стрелочники. Охранник, электрик, дежурный, кто-то на подряде. Не тот, кто подписал акт. Не тот, кто принял объект. Не тот, кто шесть лет читал доклады о том, что все под контролем.

Зимняя вишня показала это в две тысячи восемнадцатом. Крокус показал то же самое в две тысячи двадцать четвертом, через шесть лет, после десятков совещаний, проверок, поручений и указаний. Ничего не изменилось. Ни одна норма не стала обязательной, ни один собственник не разорился, ни один чиновник не потерял должность из-за двери, которую пришлось ломать.

Поэтому да. Как демонстрация того, как в этой стране устроена безопасность, оба случая — это было ахуенно. Потому что нагляднее, чем дважды подряд, одинаково, в марте, с детьми и семьями, показать полную беспомощность системы — уже невозможно.

Двадцать второе марта две тысячи двадцать четвертого. Красногорск, концертный зал Крокус Сити Холл, вечер, полный зал на Пикнике. Четыре человека с автоматами. Сто сорок пять погибших, больше пятисот раненых. Люди умирали не от пуль, а в давке у дверей и от дыма, потому что выходы пришлось ломать, а дым шел быстрее, чем кто-либо успевал сообразить.

Двадцать пятое марта две тысячи восемнадцатого. Кемерово, торговый центр Зимняя вишня, выходной день, детский кинозал. Шестьдесят погибших, тридцать семь из них дети. Сигнализация отключена, эвакуационные выходы заперты, один завален. Дети звонили родителям из зала и прощались.

Обе даты в марте. Оба объекта — места, куда приходят отдыхать семьями. Оба раза сэкономили ровно на том, на чем экономить нельзя: на сигнализации, на дверях, на охране, на людях, которые умеют принимать решения.

В Крокусе охрана была без оружия. Росгвардия приехала и стояла на улице. Пожарные работали, но здание горело сутки. В Зимней вишне охранник нажал не ту кнопку, а система, отключенная еще в две тысячи шестнадцатом, чтобы не мешала, молчала.

Дальше начинается самое интересное. Реакция.

Губернатор Кемеровской области вышел к людям и сказал, что осталось пять погибших. Потом уточнили: шестьдесят. Через неделю он ушел в отставку. Владельцы центра — депутаты от правящей партии, они же собственники кондитерского комбината. Никто из них не сел. Посадили охранника и электрика.

В Крокусе сначала объявили, что виноват ИГИЛ, потом — что украинский след, потом перестали вспоминать и то и другое. Обещали разобраться с дверями, с оповещением, с охраной. Проверили все торговые центры страны, нашли десятки тысяч нарушений, составили протоколы. Через полгода все вернулось на круги своя.

И ведь проверки были до. Были комиссии, были предписания, были учебные тревоги, на которых все дружно выходили на улицу и дружно заходили обратно. На бумаге объект соответствовал. На бумаге у нас вообще все соответствует: подпись, печать, акт, приложение. Проблема начинается там, где бумагу надо подтвердить телом — открыть дверь, включить сирену, вывести людей.

Оба раза виноватыми оказались стрелочники. Охранник, электрик, дежурный, кто-то на подряде. Не тот, кто подписал акт. Не тот, кто принял объект. Не тот, кто шесть лет читал доклады о том, что все под контролем.

Зимняя вишня показала это в две тысячи восемнадцатом. Крокус показал то же самое в две тысячи двадцать четвертом, через шесть лет, после десятков совещаний, проверок, поручений и указаний. Ничего не изменилось. Ни одна норма не стала обязательной, ни один собственник не разорился, ни один чиновник не потерял должность из-за двери, которую пришлось ломать.

Поэтому да. Как демонстрация того, как в этой стране устроена безопасность, оба случая — это было ахуенно. Потому что нагляднее, чем дважды подряд, одинаково, в марте, с детьми и семьями, показать полную беспомощность системы — уже невозможно.


Двадцать второе марта две тысячи двадцать четвертого. Красногорск, концертный зал Крокус Сити Холл, вечер, полный зал на Пикнике. Четыре человека с автоматами. Сто сорок пять погибших, больше пятисот раненых. Люди умирали не от пуль, а в давке у дверей и от дыма, потому что выходы пришлось ломать, а дым шел быстрее, чем кто-либо успевал сообразить.

Двадцать пятое марта две тысячи восемнадцатого. Кемерово, торговый центр Зимняя вишня, выходной день, детский кинозал. Шестьдесят погибших, тридцать семь из них дети. Сигнализация отключена, эвакуационные выходы заперты, один завален. Дети звонили родителям из зала и прощались.

Обе даты в марте. Оба объекта — места, куда приходят отдыхать семьями. Оба раза сэкономили ровно на том, на чем экономить нельзя: на сигнализации, на дверях, на охране, на людях, которые умеют принимать решения.

В Крокусе охрана была без оружия. Росгвардия приехала и стояла на улице. Пожарные работали, но здание горело сутки. В Зимней вишне охранник нажал не ту кнопку, а система, отключенная еще в две тысячи шестнадцатом, чтобы не мешала, молчала.

Дальше начинается самое интересное. Реакция.

Губернатор Кемеровской области вышел к людям и сказал, что осталось пять погибших. Потом уточнили: шестьдесят. Через неделю он ушел в отставку. Владельцы центра — депутаты от правящей партии, они же собственники кондитерского комбината. Никто из них не сел. Посадили охранника и электрика.

В Крокусе сначала объявили, что виноват ИГИЛ, потом — что украинский след, потом перестали вспоминать и то и другое. Обещали разобраться с дверями, с оповещением, с охраной. Проверили все торговые центры страны, нашли десятки тысяч нарушений, составили протоколы. Через полгода все вернулось на круги своя.

И ведь проверки были до. Были комиссии, были предписания, были учебные тревоги, на которых все дружно выходили на улицу и дружно заходили обратно. На бумаге объект соответствовал. На бумаге у нас вообще все соответствует: подпись, печать, акт, приложение. Проблема начинается там, где бумагу надо подтвердить телом — открыть дверь, включить сирену, вывести людей.

Оба раза виноватыми оказались стрелочники. Охранник, электрик, дежурный, кто-то на подряде. Не тот, кто подписал акт. Не тот, кто принял объект. Не тот, кто шесть лет читал доклады о том, что все под контролем.

Зимняя вишня показала это в две тысячи восемнадцатом. Крокус показал то же самое в две тысячи двадцать четвертом, через шесть лет, после десятков совещаний, проверок, поручений и указаний. Ничего не изменилось. Ни одна норма не стала обязательной, ни один собственник не разорился, ни один чиновник не потерял должность из-за двери, которую пришлось ломать.

Поэтому да. Как демонстрация того, как в этой стране устроена безопасность, оба случая — это было ахуенно. Потому что нагляднее, чем дважды подряд, одинаково, в марте, с детьми и семьями, показать полную беспомощность системы — уже невозможно.


Двадцать второе марта две тысячи двадцать четвертого. Красногорск, концертный зал Крокус Сити Холл, вечер, полный зал на Пикнике. Четыре человека с автоматами. Сто сорок пять погибших, больше пятисот раненых. Люди умирали не от пуль, а в давке у дверей и от дыма, потому что выходы пришлось ломать, а дым шел быстрее, чем кто-либо успевал сообразить.

Двадцать пятое марта две тысячи восемнадцатого. Кемерово, торговый центр Зимняя вишня, выходной день, детский кинозал. Шестьдесят погибших, тридцать семь из них дети. Сигнализация отключена, эвакуационные выходы заперты, один завален. Дети звонили родителям из зала и прощались.

Обе даты в марте. Оба объекта — места, куда приходят отдыхать семьями. Оба раза сэкономили ровно на том, на чем экономить нельзя: на сигнализации, на дверях, на охране, на людях, которые умеют принимать решения.

В Крокусе охрана была без оружия. Росгвардия приехала и стояла на улице. Пожарные работали, но здание горело сутки. В Зимней вишне охранник нажал не ту кнопку, а система, отключенная еще в две тысячи шестнадцатом, чтобы не мешала, молчала.

Дальше начинается самое интересное. Реакция.

Губернатор Кемеровской области вышел к людям и сказал, что осталось пять погибших. Потом уточнили: шестьдесят. Через неделю он ушел в отставку. Владельцы центра — депутаты от правящей партии, они же собственники кондитерского комбината. Никто из них не сел. Посадили охранника и электрика.

В Крокусе сначала объявили, что виноват ИГИЛ, потом — что украинский след, потом перестали вспоминать и то и другое. Обещали разобраться с дверями, с оповещением, с охраной. Проверили все торговые центры страны, нашли десятки тысяч нарушений, составили протоколы. Через полгода все вернулось на круги своя.

И ведь проверки были до. Были комиссии, были предписания, были учебные тревоги, на которых все дружно выходили на улицу и дружно заходили обратно. На бумаге объект соответствовал. На бумаге у нас вообще все соответствует: подпись, печать, акт, приложение. Проблема начинается там, где бумагу надо подтвердить телом — открыть дверь, включить сирену, вывести людей.

Оба раза виноватыми оказались стрелочники. Охранник, электрик, дежурный, кто-то на подряде. Не тот, кто подписал акт. Не тот, кто принял объект. Не тот, кто шесть лет читал доклады о том, что все под контролем.

Зимняя вишня показала это в две тысячи восемнадцатом. Крокус показал то же самое в две тысячи двадцать четвертом, через шесть лет, после десятков совещаний, проверок, поручений и указаний. Ничего не изменилось. Ни одна норма не стала обязательной, ни один собственник не разорился, ни один чиновник не потерял должность из-за двери, которую пришлось ломать.

Поэтому да. Как демонстрация того, как в этой стране устроена безопасность, оба случая — это было ахуенно. Потому что нагляднее, чем дважды подряд, одинаково, в марте, с детьми и семьями, показать полную беспомощность системы — уже невозможно.


Двадцать второе марта две тысячи двадцать четвертого. Красногорск, концертный зал Крокус Сити Холл, вечер, полный зал на Пикнике. Четыре человека с автоматами. Сто сорок пять погибших, больше пятисот раненых. Люди умирали не от пуль, а в давке у дверей и от дыма, потому что выходы пришлось ломать, а дым шел быстрее, чем кто-либо успевал сообразить.

Двадцать пятое марта две тысячи восемнадцатого. Кемерово, торговый центр Зимняя вишня, выходной день, детский кинозал. Шестьдесят погибших, тридцать семь из них дети. Сигнализация отключена, эвакуационные выходы заперты, один завален. Дети звонили родителям из зала и прощались.

Обе даты в марте. Оба объекта — места, куда приходят отдыхать семьями. Оба раза сэкономили ровно на том, на чем экономить нельзя: на сигнализации, на дверях, на охране, на людях, которые умеют принимать решения.

В Крокусе охрана была без оружия. Росгвардия приехала и стояла на улице. Пожарные работали, но здание горело сутки. В Зимней вишне охранник нажал не ту кнопку, а система, отключенная еще в две тысячи шестнадцатом, чтобы не мешала, молчала.

Дальше начинается самое интересное. Реакция.

Губернатор Кемеровской области вышел к людям и сказал, что осталось пять погибших. Потом уточнили: шестьдесят. Через неделю он ушел в отставку. Владельцы центра — депутаты от правящей партии, они же собственники кондитерского комбината. Никто из них не сел. Посадили охранника и электрика.

В Крокусе сначала объявили, что виноват ИГИЛ, потом — что украинский след, потом перестали вспоминать и то и другое. Обещали разобраться с дверями, с оповещением, с охраной. Проверили все торговые центры страны, нашли десятки тысяч нарушений, составили протоколы. Через полгода все вернулось на круги своя.

И ведь проверки были до. Были комиссии, были предписания, были учебные тревоги, на которых все дружно выходили на улицу и дружно заходили обратно. На бумаге объект соответствовал. На бумаге у нас вообще все соответствует: подпись, печать, акт, приложение. Проблема начинается там, где бумагу надо подтвердить телом — открыть дверь, включить сирену, вывести людей.

Оба раза виноватыми оказались стрелочники. Охранник, электрик, дежурный, кто-то на подряде. Не тот, кто подписал акт. Не тот, кто принял объект. Не тот, кто шесть лет читал доклады о том, что все под контролем.

Зимняя вишня показала это в две тысячи восемнадцатом. Крокус показал то же самое в две тысячи двадцать четвертом, через шесть лет, после десятков совещаний, проверок, поручений и указаний. Ничего не изменилось. Ни одна норма не стала обязательной, ни один собственник не разорился, ни один чиновник не потерял должность из-за двери, которую пришлось ломать.

Поэтому да. Как демонстрация того, как в этой стране устроена безопасность, оба случая — это было ахуенно. Потому что нагляднее, чем дважды подряд, одинаково, в марте, с детьми и семьями, показать полную беспомощность системы — уже невозможно.

Двадцать второе марта две тысячи двадцать четвертого. Красногорск, концертный зал Крокус Сити Холл, вечер, полный зал на Пикнике. Четыре человека с автоматами. Сто сорок пять погибших, больше пятисот раненых. Люди умирали не от пуль, а в давке у дверей и от дыма, потому что выходы пришлось ломать, а дым шел быстрее, чем кто-либо успевал сообразить.

Двадцать пятое марта две тысячи восемнадцатого. Кемерово, торговый центр Зимняя вишня, выходной день, детский кинозал. Шестьдесят погибших, тридцать семь из них дети. Сигнализация отключена, эвакуационные выходы заперты, один завален. Дети звонили родителям из зала и прощались.

Обе даты в марте. Оба объекта — места, куда приходят отдыхать семьями. Оба раза сэкономили ровно на том, на чем экономить нельзя: на сигнализации, на дверях, на охране, на людях, которые умеют принимать решения.

В Крокусе охрана была без оружия. Росгвардия приехала и стояла на улице. Пожарные работали, но здание горело сутки. В Зимней вишне охранник нажал не ту кнопку, а система, отключенная еще в две тысячи шестнадцатом, чтобы не мешала, молчала.

Дальше начинается самое интересное. Реакция.

Губернатор Кемеровской области вышел к людям и сказал, что осталось пять погибших. Потом уточнили: шестьдесят. Через неделю он ушел в отставку. Владельцы центра — депутаты от правящей партии, они же собственники кондитерского комбината. Никто из них не сел. Посадили охранника и электрика.

В Крокусе сначала объявили, что виноват ИГИЛ, потом — что украинский след, потом перестали вспоминать и то и другое. Обещали разобраться с дверями, с оповещением, с охраной. Проверили все торговые центры страны, нашли десятки тысяч нарушений, составили протоколы. Через полгода все вернулось на круги своя.

И ведь проверки были до. Были комиссии, были предписания, были учебные тревоги, на которых все дружно выходили на улицу и дружно заходили обратно. На бумаге объект соответствовал. На бумаге у нас вообще все соответствует: подпись, печать, акт, приложение. Проблема начинается там, где бумагу надо подтвердить телом — открыть дверь, включить сирену, вывести людей.

Оба раза виноватыми оказались стрелочники. Охранник, электрик, дежурный, кто-то на подряде. Не тот, кто подписал акт. Не тот, кто принял объект. Не тот, кто шесть лет читал доклады о том, что все под контролем.

Зимняя вишня показала это в две тысячи восемнадцатом. Крокус показал то же самое в две тысячи двадцать четвертом, через шесть лет, после десятков совещаний, проверок, поручений и указаний. Ничего не изменилось. Ни одна норма не стала обязательной, ни один собственник не разорился, ни один чиновник не потерял должность из-за двери, которую пришлось ломать.

Поэтому да. Как демонстрация того, как в этой стране устроена безопасность, оба случая — это было ахуенно. Потому что нагляднее, чем дважды подряд, одинаково, в марте, с детьми и семьями, показать полную беспомощность системы — уже невозможно.

Двадцать второе марта две тысячи двадцать четвертого. Красногорск, концертный зал Крокус Сити Холл, вечер, полный зал на Пикнике. Четыре человека с автоматами. Сто сорок пять погибших, больше пятисот раненых. Люди умирали не от пуль, а в давке у дверей и от дыма, потому что выходы пришлось ломать, а дым шел быстрее, чем кто-либо успевал сообразить.

Двадцать пятое марта две тысячи восемнадцатого. Кемерово, торговый центр Зимняя вишня, выходной день, детский кинозал. Шестьдесят погибших, тридцать семь из них дети. Сигнализация отключена, эвакуационные выходы заперты, один завален. Дети звонили родителям из зала и прощались.

Обе даты в марте. Оба объекта — места, куда приходят отдыхать семьями. Оба раза сэкономили ровно на том, на чем экономить нельзя: на сигнализации, на дверях, на охране, на людях, которые умеют принимать решения.

В Крокусе охрана была без оружия. Росгвардия приехала и стояла на улице. Пожарные работали, но здание горело сутки. В Зимней вишне охранник нажал не ту кнопку, а система, отключенная еще в две тысячи шестнадцатом, чтобы не мешала, молчала.

Дальше начинается самое интересное. Реакция.

Губернатор Кемеровской области вышел к людям и сказал, что осталось пять погибших. Потом уточнили: шестьдесят. Через неделю он ушел в отставку. Владельцы центра — депутаты от правящей партии, они же собственники кондитерского комбината. Никто из них не сел. Посадили охранника и электрика.

В Крокусе сначала объявили, что виноват ИГИЛ, потом — что украинский след, потом перестали вспоминать и то и другое. Обещали разобраться с дверями, с оповещением, с охраной. Проверили все торговые центры страны, нашли десятки тысяч нарушений, составили протоколы. Через полгода все вернулось на круги своя.

И ведь проверки были до. Были комиссии, были предписания, были учебные тревоги, на которых все дружно выходили на улицу и дружно заходили обратно. На бумаге объект соответствовал. На бумаге у нас вообще все соответствует: подпись, печать, акт, приложение. Проблема начинается там, где бумагу надо подтвердить телом — открыть дверь, включить сирену, вывести людей.

Оба раза виноватыми оказались стрелочники. Охранник, электрик, дежурный, кто-то на подряде. Не тот, кто подписал акт. Не тот, кто принял объект. Не тот, кто шесть лет читал доклады о том, что все под контролем.

Зимняя вишня показала это в две тысячи восемнадцатом. Крокус показал то же самое в две тысячи двадцать четвертом, через шесть лет, после десятков совещаний, проверок, поручений и указаний. Ничего не изменилось. Ни одна норма не стала обязательной, ни один собственник не разорился, ни один чиновник не потерял должность из-за двери, которую пришлось ломать.

Поэтому да. Как демонстрация того, как в этой стране устроена безопасность, оба случая — это было ахуенно. Потому что нагляднее, чем дважды подряд, одинаково, в марте, с детьми и семьями, показать полную беспомощность системы — уже невозможно.


Двадцать второе марта две тысячи двадцать четвертого. Красногорск, концертный зал Крокус Сити Холл, вечер, полный зал на Пикнике. Четыре человека с автоматами. Сто сорок пять погибших, больше пятисот раненых. Люди умирали не от пуль, а в давке у дверей и от дыма, потому что выходы пришлось ломать, а дым шел быстрее, чем кто-либо успевал сообразить.

Двадцать пятое марта две тысячи восемнадцатого. Кемерово, торговый центр Зимняя вишня, выходной день, детский кинозал.